Разговор двух умных людей
Feb. 26th, 2022 12:55 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
just_tomДональд Туск и Энн Эпплбаум обсуждают Путина - фрагмент из книги A. Applebaum, D.Tusk, Wybór, Warszawa: Wydawnictwo Agora, 2021 в моём переводе на скорую руку. По-польски этот фрагмент можно прочитать здесь. Правда, мне по-прежнему не совсем понятен механизм принятия решений в Кремле, особенно по таким вопросам, которые связаны с огромными стратегическими рисками, типа нападения на соседнюю страну.
Дональд Туск: Лидеры могущественных или, по крайней мере, богатых государств вызывают понятное уважение и интерес, хотя как люди они бывают скучными, бесцветными. Короче говоря, их обычно сильно переоценивают. Интересно, что, как и столетия назад, чем безжалостнее, автократичнее, богаче и бесконтрольнее они, тем больше к ним уважения.
Энн Эпплбаум: Ты имеешь в виду Путина? Я никогда не встречалась с ним лично, но наблюдаю за ним уже много лет. Он всегда производил на меня впечатление настоящего кэгэбэшника. «Все вокруг него - потенциальные враги, мир враждебен, поэтому к нему нужно относиться с предельной подозрительностью. Постоянно где-то на Западе какие-то враги работают, чтобы ослабить Россию» — так его воспитали и приучили думать, так он видит реальность. Его подлинные эмоции видны именно тогда, когда он говорит об этом враждебном внешнем мире. Например, в 2011 и 2012 годах в Москве прошли огромные демонстрации, и он говорил о заговоре государств и агентов Запада с целью проникновения в российское общество. В его глазах стояли слезы.
ДТ: Может, это ветер...
АА: Или игра. Но я не думаю, что это было полностью инсценировано. Я чувствую, что на каком-то уровне это были искренние эмоции. Например, его замкнутость и отстраненность, когда он находится за пределами России. Я думаю, что за границей у Путина есть ощущение, что он находится на враждебной территории и должен действовать крайне осторожно.
ДТ: Меня всегда поражала его странная застенчивость и неуверенность в общении с другими лидерами. Впервые я встретил его во время своего единственного на сегодняшний день визита в Москву в 2008 году. Большая свита, много разговоров в разных форматах, но лучше всего мне запомнился завтрак в Кремле. В девять утра, с шампанским и водкой, как положено в той части света. Завтрак давал тогдашний президент Медведев, но когда я пытался поговорить с ним на более серьезные темы, он отвечал: «Извините, но это вам следует обсудить с шефом». Он не оставлял никаких сомнений относительно иерархии в Кремле. Я думаю, его испугала мысль о том, что кто-то может подумать, что он хочет иметь право голоса по ключевым вопросам. Поэтому я думал, что, по крайней мере, с Путиным у нас будет серьезный предметный разговор. Ничего подобного. Монотонный, тоскливый и нудный монолог. Заученная, возможно, уже многократно повторяемая речь о том, как сильна Россия и как быстро она может уничтожить любого соседа. Тёмный, довольно клаустрофобный офис, приглушённый свет, дизайн интерьера как будто из фильмов о Сталине. Дюжина старых телефонов, красно-коричнево-черная обшивка и обивка, мрачная мебель, и Путин, достающий каждые несколько минут какие-то карты и схемы, иллюстрирующие военное превосходство России над Европой. Но в его голосе я также услышал обиду, возможно, даже сожаление, что у него так много ракет, а все вокруг всё равно перечат. По другую сторону стола я увидел имитацию диктатора, человека без харизмы, без пассионарности, без какой-либо иронии и чувства юмора. В течение нескольких минут он говорил о разнице в потенциалах и о том, что настоящая политика — это способность и желание более сильного использовать своё превосходство.
Я не встречал никого, кто мог бы сказать, что он подружился с Путиным или установил с ним какие-либо личные отношения. Причина, вероятно, не в его выученной и намеренной напористости, а в глубокой замкнутости и отсутствии естественной эмпатии. И это, в сочетании с ракетами, должно вызывать некоторое беспокойство.
Даже Меркель, которая в своей обычной манере была готова часами разговаривать и вести переговоры с ним, кокетничая своими школьными знаниями русского языка, похоже, не нашла ключа к его эмоциям.
АА: А в политике?
ДТ: Для него это игра интересов и потенциалов. Если у вас есть преимущество, то из этого должны быть прямые последствия. Так что не только культурные различия, гражданские свободы и права человека вызывают у него отвращение на Западе. Он испытывает нечто похожее на презрение к политической цивилизации, в которой грубая сила не является единственным критерием. По сути, вся современная политическая культура Запада направлена на снижение значимости потенциала и силы в отношениях между народами и государствами. Конечно, очень часто политика остается бездушной и беспощадной игрой власти. Но именно поэтому наш долг — приложить усилия к тому, чтобы сила не решала всё. Чтобы она была ограничена соглашениями, культурой, правилами христианской или либеральной этики или просто этикой как таковой. То есть совершенно иначе, чем это видят российские идеологи.
Но не исключено, что Путин иногда подвержен более глубоким и искренним чувствам. Я помню его встречу с семьями моряков с подводной лодки «Курск». Он производил впечатление глубоко взволнованного человека. Я не знаю, было ли это связано с трудностью ситуации, в которой он оказался, столкнувшись с семьями жертв, или с сочувствием. Но он выглядел так, словно на мгновение снял маску, которая, казалось, навсегда срослась с его лицом.
АА: Вообще-то, это было в последний раз. Катастрофа «Курска» произошла в самом начале его правления, и уже тогда Путин понял, что публичные проявления слабости совершенно не выгодны.
ДТ: В дальнейшем он всегда носил маску до боли циничного политика, с пренебрежением относящимся ко всем сложным ситуациям. Вспомните его знаменитые ответы на вопросы о «зеленых человечках» в Крыму: «Такую форму можно купить в любом военторге». Или об отравлении Навального, о том, что если бы его хотел убить Кремль, он бы не выжил...
AA: Так Путин сам становится троллем.
ДТ: Как будто он принял такую стратегию: «Я буду бесстыжим, циничным, никогда не буду слабаком — и что ты мне сделаешь?".
АА: В этом единственном, узком смысле Путин оказался очень влиятельным — он распространил этот циничный, тролльский стиль, которому впоследствии стали подражать другие лидеры. Но я не думаю, что он сам сильно изменился. С другой стороны, пропаганда Путина и его отношение к Западу явно изменились за последние два десятилетия. Первоначально его теория управления сводилась к использованию и присвоению себе заслуг постепенно улучшающегося экономического положения России. «1990-е годы были ужасной ошибкой. Теперь мы едины и движемся вперед. Мы восстанавливаем родину, она будет новой и более сильной». Но чтобы предстать в глазах общественности единственным спасителем России и тем самым обеспечить свою власть, ему пришлось уничтожить СМИ и оппозицию. Однако, когда российская экономика перестала расти, эта пропаганда перестала работать. Поэтому за ослаблением экономики последовал поворот.
С тех пор Путин проводит политику, основанную на страхе и гневе. Новый мессидж звучит так: «Запад хочет уничтожить Россию. Они говорят о демократии, но подразумевают хаос и насилие. Мы должны защищаться». Для Путина такое смещение акцентов в пропаганде не было проблемой, потому что он действительно так видит мир. Мы привыкли думать, что такие люди, как Путин, никогда не говорят правду. Заманчиво сказать себе: мы ни в чём ему не верим, потому что всё это ложь, цинизм, хитроумная конструкция и холодный расчёт. Но это слишком просто; скорее, мы должны внимательно слушать, что говорит Путин и как он подбирает слова. «Хаос и насилие». «Мы должны защитить Россию от иностранцев». Он действительно верит в это, и политика Кремля выстраивается в соответствии с этим его убеждением. В то же самое верят миллионы россиян, для которых кремлевская пропаганда является единственно доступной картиной мира.
ДТ: В этом смысле официальная российская доктрина вполне соответствует менталитету лидера, то есть человека замкнутого, недоверчивого к чужакам — а чужаками являются все, кроме своих, и агрессивного.
На встречах, даже с глазу на глаз, Путин производит впечатление немного напряженного и угрюмого человека. Как будто его тяготит осознание того, что он имеет репутацию простого силовика с кагебешным прошлым. Но даже в этом случае его комплексы не видны, или, по крайней мере, он хорошо скрывает их напускной наглостью.
Не знаю, заметила ли ты, потому что сейчас это менее заметно, но ещё несколько лет назад он очень характерным образом садился во время каждой встречи тет-а-тет перед камерами.
АА: Обама тоже это заметил...
ДТ: Я бы сказал, он садится с некоторым преувеличением. Я помню встречу в кулуарах Давоса, потому что, как мы знаем, Давос состоит в основном из лекций и речей, которые...
АА: ...не имеют особого значения.
ДТ: ...кроме одного-двух выступлений самых важных гостей. Но за кулисами происходят встречи лицом к лицу, и они придают смысл этому виду собраний. Однажды я встретил Путина в таких обстоятельствах и был слегка шокирован, когда мы сели на стулья. То есть я сел, а он почти лег. В то же время его лицо и руки говорили: мне плохо, я чувствую себя неуверенно. Таким я всегда его и видел: напряженным внутри, неестественно расслабленным снаружи, выдающим себя за кого-то совершенно другого, чем он есть на самом деле.
Кто-то однажды показал мне фотографии Путина, сделанные в его бытность кагебистом. Он стоит в толпе в слишком большом пальто, с каким-то безразмерным портфелем и лицом, полным злобы. Смотришь на него и видишь, что может произойти в будущем, когда этот человек — нельзя отрицать этого — станет самым влиятельным политиком XXI века на сегодняшний день.
АА: Самое ужасное, что Путин понял, что страх, ненависть и агрессия — это эффективные методы, чтобы не потерять власть. Но этот страх потерять свое положение в Кремле должен вызывать удивление. В конце концов, никто не верит, что в сегодняшней России возможно народное восстание, способное его свергнуть. Почти невозможно, не так ли? Власть слишком сильна, слишком хорошо защищена, слишком много людей поддерживают ее. И всё же, похоже, именно этого Путин боится больше всего — людей на улицах, скандирующих лозунги в поддержку демократии и борьбы с коррупцией. Когда он увидел это в Украине, а совсем недавно в Беларуси, он пришел в ярость. Лукашенко был близок к тому, чтобы уйти в отставку под давлением улицы. А затем, 18 августа 2020 года, самолет, полный сотрудников ФСБ, прибыл в Минск. Белорусские журналисты были заменены российскими журналистами, белорусские милиционеры — российскими милиционерами, и был восстановлен автократический режим. Кроме того, почти сразу после начала беспорядков в Беларуси Путин начал широкомасштабные преследования в России. Демонстрации в Минске так напугали его, что он начал арестовывать российских журналистов и оппозиционеров, а представители третьего сектора, или гражданского общества, получили статус «иностранных агентов». Таким образом, их работа была парализована, и они были отрезаны от источников финансирования. И всё же это иррациональные страхи; никто не верит, что следующая смена власти в Кремле может выглядеть, например, как смена власти на Майдане.
В какой-то степени эти страхи даже можно объяснить. Помимо Украины и Беларуси, в конце концов, Путин пережил 1989 год в Дрездене. Знакомая история: демонстранты окружают штаб-квартиру КГБ, толпа уплотняется, Путин и еще несколько резидентов уничтожают документы и пытаются вызвать подкрепление. Они звонят в Берлин, звонят в Москву, но никто не приходит на помощь. Они остаются наедине с чувством абсолютного поражения. Путин, конечно, хорошо помнит эти моменты.
Есть и другая причина его своеобразной паранойи. Мы не знаем точного характера отношений Путина с Юрием Андроповым, но мы точно знаем, что он был его помощником и приспешником. Тем временем Андропов, прежде чем стать главой КГБ, а затем генеральным секретарем ЦК КПСС, получил известность в качестве советского посла в Будапеште. Он сыграл решающую роль в подавлении венгерского восстания 1956 года. Так что когда Путину было четыре года, Андропов уже имел опыт демократических бунтов и параноидальное отношение к диссидентским и независимым движениям. Таким образом, этот стиль мышления имеет свое начало в российской истории, а Путин, как сейчас очень ясно видно, является его продолжателем. Если в начале этого века могло показаться, что Россия движется к новой, просвещённой диктатуре, то теперь мы знаем, что эта концепция провалилась, и Путин возвращается к тактике из прошлого. К этому добавляется «обращение» Путина. Хотя его враждебность к Западу искренняя, демонстративное ношение креста на шее — чистое лицемерие. Один из способов обращения к народу. Так что это тактика, а не вера. Этому также учат в КГБ. Сегодня Россия, многоязычная, многонациональная страна, где двенадцать процентов населения — мусульмане и только четыре процента когда-либо читали Библию, преуспела в том, чтобы выглядеть защитницей христианства. Почему? Потому что помимо культа Великой Отечественной войны Путину нужна была православная церковная символика, чтобы создать у россиян впечатление единства и силы государства.
ДТ: У Путина просто есть ящик с инструментами. Они ценны, когда для чего-то полезны. Для чего угодно — для отравления лидера оппозиции, нападения на Грузию или решения проблемы российской идентичности после падения коммунизма. В конце концов, на чём она должна быть основана? На чем заново строить имперскую политику? Очевидно, на тоске по былому величию, чувстве исключительности и памяти о героизме и исторической значимости России. Сначала появился Александр Дугин с его традиционалистскими теориями и концепцией Евразии как альтернативы Западу. А потом Путин купил эти концепции. Неважно, верит ли он в них, неважно, ходит ли он в церковь из искренней религиозной потребности — важно то, что он довольно последовательно возводит этот националистический, «христианский» и православный элемент новой российской идентичности. Но для её завершения ему нужен классический враг России: прогнивший, гнилой Запад. В советские времена хорошо срабатывало пугать Западом и вызывать к нему отвращение.
Дональд Туск: Лидеры могущественных или, по крайней мере, богатых государств вызывают понятное уважение и интерес, хотя как люди они бывают скучными, бесцветными. Короче говоря, их обычно сильно переоценивают. Интересно, что, как и столетия назад, чем безжалостнее, автократичнее, богаче и бесконтрольнее они, тем больше к ним уважения.
Энн Эпплбаум: Ты имеешь в виду Путина? Я никогда не встречалась с ним лично, но наблюдаю за ним уже много лет. Он всегда производил на меня впечатление настоящего кэгэбэшника. «Все вокруг него - потенциальные враги, мир враждебен, поэтому к нему нужно относиться с предельной подозрительностью. Постоянно где-то на Западе какие-то враги работают, чтобы ослабить Россию» — так его воспитали и приучили думать, так он видит реальность. Его подлинные эмоции видны именно тогда, когда он говорит об этом враждебном внешнем мире. Например, в 2011 и 2012 годах в Москве прошли огромные демонстрации, и он говорил о заговоре государств и агентов Запада с целью проникновения в российское общество. В его глазах стояли слезы.
ДТ: Может, это ветер...
АА: Или игра. Но я не думаю, что это было полностью инсценировано. Я чувствую, что на каком-то уровне это были искренние эмоции. Например, его замкнутость и отстраненность, когда он находится за пределами России. Я думаю, что за границей у Путина есть ощущение, что он находится на враждебной территории и должен действовать крайне осторожно.
ДТ: Меня всегда поражала его странная застенчивость и неуверенность в общении с другими лидерами. Впервые я встретил его во время своего единственного на сегодняшний день визита в Москву в 2008 году. Большая свита, много разговоров в разных форматах, но лучше всего мне запомнился завтрак в Кремле. В девять утра, с шампанским и водкой, как положено в той части света. Завтрак давал тогдашний президент Медведев, но когда я пытался поговорить с ним на более серьезные темы, он отвечал: «Извините, но это вам следует обсудить с шефом». Он не оставлял никаких сомнений относительно иерархии в Кремле. Я думаю, его испугала мысль о том, что кто-то может подумать, что он хочет иметь право голоса по ключевым вопросам. Поэтому я думал, что, по крайней мере, с Путиным у нас будет серьезный предметный разговор. Ничего подобного. Монотонный, тоскливый и нудный монолог. Заученная, возможно, уже многократно повторяемая речь о том, как сильна Россия и как быстро она может уничтожить любого соседа. Тёмный, довольно клаустрофобный офис, приглушённый свет, дизайн интерьера как будто из фильмов о Сталине. Дюжина старых телефонов, красно-коричнево-черная обшивка и обивка, мрачная мебель, и Путин, достающий каждые несколько минут какие-то карты и схемы, иллюстрирующие военное превосходство России над Европой. Но в его голосе я также услышал обиду, возможно, даже сожаление, что у него так много ракет, а все вокруг всё равно перечат. По другую сторону стола я увидел имитацию диктатора, человека без харизмы, без пассионарности, без какой-либо иронии и чувства юмора. В течение нескольких минут он говорил о разнице в потенциалах и о том, что настоящая политика — это способность и желание более сильного использовать своё превосходство.
Я не встречал никого, кто мог бы сказать, что он подружился с Путиным или установил с ним какие-либо личные отношения. Причина, вероятно, не в его выученной и намеренной напористости, а в глубокой замкнутости и отсутствии естественной эмпатии. И это, в сочетании с ракетами, должно вызывать некоторое беспокойство.
Даже Меркель, которая в своей обычной манере была готова часами разговаривать и вести переговоры с ним, кокетничая своими школьными знаниями русского языка, похоже, не нашла ключа к его эмоциям.
АА: А в политике?
ДТ: Для него это игра интересов и потенциалов. Если у вас есть преимущество, то из этого должны быть прямые последствия. Так что не только культурные различия, гражданские свободы и права человека вызывают у него отвращение на Западе. Он испытывает нечто похожее на презрение к политической цивилизации, в которой грубая сила не является единственным критерием. По сути, вся современная политическая культура Запада направлена на снижение значимости потенциала и силы в отношениях между народами и государствами. Конечно, очень часто политика остается бездушной и беспощадной игрой власти. Но именно поэтому наш долг — приложить усилия к тому, чтобы сила не решала всё. Чтобы она была ограничена соглашениями, культурой, правилами христианской или либеральной этики или просто этикой как таковой. То есть совершенно иначе, чем это видят российские идеологи.
Но не исключено, что Путин иногда подвержен более глубоким и искренним чувствам. Я помню его встречу с семьями моряков с подводной лодки «Курск». Он производил впечатление глубоко взволнованного человека. Я не знаю, было ли это связано с трудностью ситуации, в которой он оказался, столкнувшись с семьями жертв, или с сочувствием. Но он выглядел так, словно на мгновение снял маску, которая, казалось, навсегда срослась с его лицом.
АА: Вообще-то, это было в последний раз. Катастрофа «Курска» произошла в самом начале его правления, и уже тогда Путин понял, что публичные проявления слабости совершенно не выгодны.
ДТ: В дальнейшем он всегда носил маску до боли циничного политика, с пренебрежением относящимся ко всем сложным ситуациям. Вспомните его знаменитые ответы на вопросы о «зеленых человечках» в Крыму: «Такую форму можно купить в любом военторге». Или об отравлении Навального, о том, что если бы его хотел убить Кремль, он бы не выжил...
AA: Так Путин сам становится троллем.
ДТ: Как будто он принял такую стратегию: «Я буду бесстыжим, циничным, никогда не буду слабаком — и что ты мне сделаешь?".
АА: В этом единственном, узком смысле Путин оказался очень влиятельным — он распространил этот циничный, тролльский стиль, которому впоследствии стали подражать другие лидеры. Но я не думаю, что он сам сильно изменился. С другой стороны, пропаганда Путина и его отношение к Западу явно изменились за последние два десятилетия. Первоначально его теория управления сводилась к использованию и присвоению себе заслуг постепенно улучшающегося экономического положения России. «1990-е годы были ужасной ошибкой. Теперь мы едины и движемся вперед. Мы восстанавливаем родину, она будет новой и более сильной». Но чтобы предстать в глазах общественности единственным спасителем России и тем самым обеспечить свою власть, ему пришлось уничтожить СМИ и оппозицию. Однако, когда российская экономика перестала расти, эта пропаганда перестала работать. Поэтому за ослаблением экономики последовал поворот.
С тех пор Путин проводит политику, основанную на страхе и гневе. Новый мессидж звучит так: «Запад хочет уничтожить Россию. Они говорят о демократии, но подразумевают хаос и насилие. Мы должны защищаться». Для Путина такое смещение акцентов в пропаганде не было проблемой, потому что он действительно так видит мир. Мы привыкли думать, что такие люди, как Путин, никогда не говорят правду. Заманчиво сказать себе: мы ни в чём ему не верим, потому что всё это ложь, цинизм, хитроумная конструкция и холодный расчёт. Но это слишком просто; скорее, мы должны внимательно слушать, что говорит Путин и как он подбирает слова. «Хаос и насилие». «Мы должны защитить Россию от иностранцев». Он действительно верит в это, и политика Кремля выстраивается в соответствии с этим его убеждением. В то же самое верят миллионы россиян, для которых кремлевская пропаганда является единственно доступной картиной мира.
ДТ: В этом смысле официальная российская доктрина вполне соответствует менталитету лидера, то есть человека замкнутого, недоверчивого к чужакам — а чужаками являются все, кроме своих, и агрессивного.
На встречах, даже с глазу на глаз, Путин производит впечатление немного напряженного и угрюмого человека. Как будто его тяготит осознание того, что он имеет репутацию простого силовика с кагебешным прошлым. Но даже в этом случае его комплексы не видны, или, по крайней мере, он хорошо скрывает их напускной наглостью.
Не знаю, заметила ли ты, потому что сейчас это менее заметно, но ещё несколько лет назад он очень характерным образом садился во время каждой встречи тет-а-тет перед камерами.
АА: Обама тоже это заметил...
ДТ: Я бы сказал, он садится с некоторым преувеличением. Я помню встречу в кулуарах Давоса, потому что, как мы знаем, Давос состоит в основном из лекций и речей, которые...
АА: ...не имеют особого значения.
ДТ: ...кроме одного-двух выступлений самых важных гостей. Но за кулисами происходят встречи лицом к лицу, и они придают смысл этому виду собраний. Однажды я встретил Путина в таких обстоятельствах и был слегка шокирован, когда мы сели на стулья. То есть я сел, а он почти лег. В то же время его лицо и руки говорили: мне плохо, я чувствую себя неуверенно. Таким я всегда его и видел: напряженным внутри, неестественно расслабленным снаружи, выдающим себя за кого-то совершенно другого, чем он есть на самом деле.
Кто-то однажды показал мне фотографии Путина, сделанные в его бытность кагебистом. Он стоит в толпе в слишком большом пальто, с каким-то безразмерным портфелем и лицом, полным злобы. Смотришь на него и видишь, что может произойти в будущем, когда этот человек — нельзя отрицать этого — станет самым влиятельным политиком XXI века на сегодняшний день.
АА: Самое ужасное, что Путин понял, что страх, ненависть и агрессия — это эффективные методы, чтобы не потерять власть. Но этот страх потерять свое положение в Кремле должен вызывать удивление. В конце концов, никто не верит, что в сегодняшней России возможно народное восстание, способное его свергнуть. Почти невозможно, не так ли? Власть слишком сильна, слишком хорошо защищена, слишком много людей поддерживают ее. И всё же, похоже, именно этого Путин боится больше всего — людей на улицах, скандирующих лозунги в поддержку демократии и борьбы с коррупцией. Когда он увидел это в Украине, а совсем недавно в Беларуси, он пришел в ярость. Лукашенко был близок к тому, чтобы уйти в отставку под давлением улицы. А затем, 18 августа 2020 года, самолет, полный сотрудников ФСБ, прибыл в Минск. Белорусские журналисты были заменены российскими журналистами, белорусские милиционеры — российскими милиционерами, и был восстановлен автократический режим. Кроме того, почти сразу после начала беспорядков в Беларуси Путин начал широкомасштабные преследования в России. Демонстрации в Минске так напугали его, что он начал арестовывать российских журналистов и оппозиционеров, а представители третьего сектора, или гражданского общества, получили статус «иностранных агентов». Таким образом, их работа была парализована, и они были отрезаны от источников финансирования. И всё же это иррациональные страхи; никто не верит, что следующая смена власти в Кремле может выглядеть, например, как смена власти на Майдане.
В какой-то степени эти страхи даже можно объяснить. Помимо Украины и Беларуси, в конце концов, Путин пережил 1989 год в Дрездене. Знакомая история: демонстранты окружают штаб-квартиру КГБ, толпа уплотняется, Путин и еще несколько резидентов уничтожают документы и пытаются вызвать подкрепление. Они звонят в Берлин, звонят в Москву, но никто не приходит на помощь. Они остаются наедине с чувством абсолютного поражения. Путин, конечно, хорошо помнит эти моменты.
Есть и другая причина его своеобразной паранойи. Мы не знаем точного характера отношений Путина с Юрием Андроповым, но мы точно знаем, что он был его помощником и приспешником. Тем временем Андропов, прежде чем стать главой КГБ, а затем генеральным секретарем ЦК КПСС, получил известность в качестве советского посла в Будапеште. Он сыграл решающую роль в подавлении венгерского восстания 1956 года. Так что когда Путину было четыре года, Андропов уже имел опыт демократических бунтов и параноидальное отношение к диссидентским и независимым движениям. Таким образом, этот стиль мышления имеет свое начало в российской истории, а Путин, как сейчас очень ясно видно, является его продолжателем. Если в начале этого века могло показаться, что Россия движется к новой, просвещённой диктатуре, то теперь мы знаем, что эта концепция провалилась, и Путин возвращается к тактике из прошлого. К этому добавляется «обращение» Путина. Хотя его враждебность к Западу искренняя, демонстративное ношение креста на шее — чистое лицемерие. Один из способов обращения к народу. Так что это тактика, а не вера. Этому также учат в КГБ. Сегодня Россия, многоязычная, многонациональная страна, где двенадцать процентов населения — мусульмане и только четыре процента когда-либо читали Библию, преуспела в том, чтобы выглядеть защитницей христианства. Почему? Потому что помимо культа Великой Отечественной войны Путину нужна была православная церковная символика, чтобы создать у россиян впечатление единства и силы государства.
ДТ: У Путина просто есть ящик с инструментами. Они ценны, когда для чего-то полезны. Для чего угодно — для отравления лидера оппозиции, нападения на Грузию или решения проблемы российской идентичности после падения коммунизма. В конце концов, на чём она должна быть основана? На чем заново строить имперскую политику? Очевидно, на тоске по былому величию, чувстве исключительности и памяти о героизме и исторической значимости России. Сначала появился Александр Дугин с его традиционалистскими теориями и концепцией Евразии как альтернативы Западу. А потом Путин купил эти концепции. Неважно, верит ли он в них, неважно, ходит ли он в церковь из искренней религиозной потребности — важно то, что он довольно последовательно возводит этот националистический, «христианский» и православный элемент новой российской идентичности. Но для её завершения ему нужен классический враг России: прогнивший, гнилой Запад. В советские времена хорошо срабатывало пугать Западом и вызывать к нему отвращение.
no subject
Date: 2022-02-26 12:10 pm (UTC)no subject
Date: 2022-02-26 12:25 pm (UTC)no subject
Date: 2022-02-26 12:36 pm (UTC)no subject
Date: 2022-02-26 02:18 pm (UTC)Я тебе перешлю инф. от росиян друзей знакомых
Итак. Информация следующая.
Ночью было совещание. Путин на Урале. Бизнесменов созывают специально на совещания, чтобы никто не улетел в панике.
Из аэропортов на частных бортах их не выпускают.
Заранее были найдены и пристреляны все укрепления со стороны Украины. Тактического плана не было. Цитирую: "у нас все было по ходу событий". Надеялись все взять за 1-4 дня.
Обсуждают финансовые потери.
Война обходится в день в 20 млрд $.
Путин лютует. Был уверен, что это будет лёгкая прогулка.
Ракет мало. Хватит дня на 3-4 потолок. Их берегут.
Оружия нет. Тульский завод и остальные 2 завода Ротенберга не могут выполнить заказы на оружие. Винтовки и пули. Физически. Оружия не хватает. Следующее оружие реально получить месяца через 3-4. И то!!!
Нет сырья. Итого возможно и дольше.
Раньше поставки были из Словении в основном, Финляндии и Германии. Их сейчас заблокировали.
Обсудили, что если Украина выстоит 10 дней, то придётся садиться на стол переговоров. Потому что не хватает ни денег, ни оружия, ни ресурсов. Санкций особо не боятся.
Альфа, силы спец операций ещё с 18-го где-то под Киевом.
Весь расчёт на то, что возьмут Киев и поставят своего ставленника. И типа не придётся тратить ни денег, ни военных, ни оружия.
Готовят провокацию по мирному населению. Атака детей, женщин. Чтобы посеять панику.
Это их козырь.
Весь план - надежда на панику.
И что сдадутся сами или Зеленский сбежит.
Рассчитывают, что сдастся первый Харьков. И остальные города последуют его примеру, чтобы избежать кровопролития.
Проблемы в России с аэропортами. Нет беспилотников. Очень огорчены потерей колонны под Харьковом и 200 человек погибло.
Потери с их стороны серьёзные.
Цитата: встретили ожесточённое сопротивление противника.
Они в шоке.
Задача: выстоять 9 дней ещё.
Убрать панику.
Объяснить про ракеты, что это все для запугивания. Намерено бьют как попало и куда попало и "случайно" цепляют жилые дома.
Чтобы создать эффект массовости
12:59
весьма правдоподобно
Victor, 12:59
Это прислали люди серьезные и надежные
no subject
Date: 2022-02-26 02:23 pm (UTC)no subject
Date: 2022-02-26 03:51 pm (UTC)